Шабоно

Глава 22

Часть шестая

Глава 23

Крошечные ножки, сучащие по моему животу, вывели меня из мечтательной дремоты. В одно мгновение в голове пронеслись яркие живые образы минувших дней, недель и месяцев. Слова протеста так и заглохли на моих губах, когда Тутеми уложила мне на живот Хоашиве. Я взяла младенца на руки, чтобы не разбудить Тешому, уснувшую в моем гамаке в ожидании, пока я проснусь. Достав погремушку Хоашиве из нанизанных на лиану лягушачьих черепов, которая висела у изголовья моего гамака, я повертела ею перед малышом. Тот, радостно гукая, потянулся за игрушкой.

-- Ты уже не спишь? -- пробормотала Тешома, легонько коснувшись моей щеки. -- Я думала, ты целый день будешь спать.

-- Я думала обо всем, что увидела и чему научилась с тех пор, как пришла сюда, -- сказала я, беря ее ручку в свою. Узкая ладошка, длинные изящной формы пальцы выглядели удивительно взрослыми для пятилетней девочки и резко контрастировали с детскими ямочками на щеках. --Я и не заметила, что солнце уже взошло.

-- Ты даже не заметила, как мои братья выбрались из твоего гамака, когда испеклись бананы, -- сказала Тешома. -- Ты так крепко задумалась? -- Нет, -- рассмеялась я. -- Это было больше похоже на сновидение. Кажется, время остановилось с того дня, как я пришла в шабоно.

-- А по-моему, прошло много времени, -- серьезно заметила Тешома, гладя мягкие волосики своего сводного брата. -- Когда ты к нам только пришла, младенец еще спал в животе у Тутеми. Я хорошо помню день, когда мои мамы нашли тебя. -- И, захихикав, девочка уткнулась мне лицом в шею. -- Я знаю, почему ты тогда плакала. Ты боялась моего дядю Ирамамове -- у него уродливое лицо.

-- В тот день, -- заговорщицки прошептала я, -- я боялась всех Итикотери. -- Почувствовав, как по животу потекло что-то теплое и мокрое, я на вытянутых руках чуть отстранила от себя Хоашиве.

Сидящий верхом на своем гамаке Этева весело заулыбался, глядя, как его сын пускает струю в огонь очага.

-- Всех нас? -- спросила Тешома. -- Даже моего отца и дедушку? Даже моих мам и старую Хайяму? -- Наклонившись к моему лицу, она недоверчиво и чуть встревоженно всмотрелась в мои глаза, словно пытаясь что-то найти в них. -- Ты и меня боялась? -- Нет. Тебя я не боялась, -- заверила я ее, подбрасывая в воздух улыбающегося Хоашиве.

-- И я тебя не боялась. -- Со вздохом облегчения Тешома откинулась в гамаке. -- Я не спряталась, как почти все дети, когда ты в первый раз вошла к нам в хижину. Мы слышали, что белые люди очень высокие и волосатые, как обезьяны. А ты была такая маленькая. Я знала, что ты не можешь быть настоящей белой.

Надежно закрепив на спине корзину, Тутеми взяла у меня с колен ребенка и ловко усадила его в петлю из мягкого луба у себя на груди. -- Готово, -- сказала она, улыбнувшись и вопросительно взглянула на Этеву и Ритими.

Этева усмехнулся и взял в руки мачете, лук и стрелы.

-- Ты придешь попозже? -- спросила Ритими, поправляя в носу длинную тонкую палочку. Уголки ее рта, лишенные привычных палочек, приподнялись в улыбке, обозначив ямочки на щеках. Словно почувствовав мою нерешительность, Ритими не стала дожидаться ответа и вслед за мужем и Тутеми пошла на огороды.

-- Хайяма идет, -- прошептала Тешома. -- Хочет знать, почему ты не пришла есть печеные бананы. -- Девочка выскользнула из гамака и побежала к играющей неподалеку компании ребятишек.

Хайяма, что-то ворча себе под нос, прошла через хижину Тутеми. Ее старческая кожа длинными вертикальными складками висела на бедрах и животе. Напустив на себя строгую мину, она подала мне половинку калабаша с банановым пюре. Потом со вздохом уселась в гамак Ритими и стала раскачиваться, возя рукой по земле, явно завороженная ритмичным поскрипыванием узла на лиане. -- Жаль, что мне так и не удалось тебя откормить, -- после долгого молчания сказала старуха.

Я стала убеждать Хайяму, что ее бананы творят настоящие чудеса, и что еще немного, и я даже начну толстеть.

-- Не так уж много этого времени, -- тихо заметила Хайяма. -- Ты же уйдешь в миссию.

-- Что? -- вскричала я, пораженная недвусмысленностью ее тона. -- Кто такое говорит? -- Милагрос перед уходом взял с Арасуве обещание, что если нам придется перебраться на один из старых огородов в глубине леса, то тебя мы с собой не возьмем. -- Черты Хайямы смягчило ностальгическое, почти мечтательное выражение глаз, когда она напомнила, что довольно много семей уже ушло на старые огороды еще несколько недель назад. Полагая, что они скоро вернутся, я не обратила тогда на это внимания. Хайяма же говорила дальше, что большое семейство Арасуве со всеми его родными и двоюродными братьями, сыновьями и дочерьми не отправилось вслед за остальными по той простой причине, что вождь ожидает вестей от Милагроса.

-- Значит, жители покинут это шабоно? -- спросила я. -- А как же здешние огороды? Их же совсем недавно расширили. И что будет с молодыми посадками бананов? -- взволнованно продолжала спрашивать я.

-- Они будут расти. -- Лицо Хайямы сморщилось в веселой улыбке. -- Здесь останутся старики и большинство детей. Мы построим временные хижины поближе к банановым посадкам, потому что никому неохота жить в опустевшем шабоно. Мы будем ухаживать за огородами, пока не вернутся остальные. К тому времени созреют и бананы, и плоды раша, и снова наступит пора праздника.

-- Но почему уходит так много народу Итикотери? -- спросила я. -- Разве здесь недостаточно еды? Хайяма сказала напрямик, что с продовольствием сейчас туго, однако подчеркнула, что старые огороды превратились в настоящую кормушку для обезьян, птиц, агути, пекари и тапиров. Там мужчины смогут без особого труда охотиться, а женщины отыщут на огородах множество кореньев и плодов, чтобы продержаться, пока не будет дичи. -- К тому же, -- продолжала Хайяма, -- временное переселение всегда полезно, особенно после набега. Не будь я так стара, я бы тоже ушла.

-- Как на выходной, -- заметила я.

-- Да. Выходной, -- рассмеялась Хайяма, когда я объяснила значение слова. -- О, как бы я хотела пойти и сидеть себе в тени, объедаясь плодами кафу.

Деревья кафу высоко ценятся за их кору и лубяные волокна. Гроздья плодов, величиной около десяти дюймов каждый, теснятся на одном общем стебле. Мясистый желеобразный плод полон крошечных семян и по вкусу напоминает перезрелый инжир.

-- Если мне нельзя перебраться с Арасуве и его семейством на старые огороды, -- сказала я, присев у изголовья Хайямы, -- тогда я останусь с тобой. Мне незачем возвращаться в миссию. Мы вместе станем ждать возвращения остальных.

В глазах Хайямы, остановившихся на моем лице, появился неестественный блеск. Медленно, тщательно обдумывая каждое слово, она растолковала мне, что хотя и не в обычаях их племени учинять набеги на опустевшие шабоно или убивать стариков и детей, Мокототери наверняка устроят какую-нибудь пакость, если узнают, -- а старуха заверила меня, что узнают непременно, -- что я осталась в незащищенной деревне.

Меня пробрала дрожь при воспоминании о том, как несколько недель назад в шабоно явилась ватага мужчин Мокототери, вооруженных дубинками, и потребовала возвращения своих женщин. После бурного обмена угрозами и оскорблениями Арасуве заявил воинам Мокототери, что по дороге домой они сами освободили одну из похищенных женщин. Он подчеркнул, что их ни на минуту не ввела в заблуждение ее уловка со змеиным укусом. Тем не менее, после некоторых препирательств вождь неохотно отдал им девочку, которую Хайяма выбрала в жены своему младшему сыну. Пригрозив скорым возмездием, Мокототери убрались восвояси.

Этева пояснил мне, что хотя Мокототери не собирались затевать перестрелку, поскольку оставили луки и стрелы спрятанными в лесу, вождь поступил мудро, быстро отдав им девочку. Итикотери уступали им в численности, так как несколько мужчин уже ушли на заброшенные огороды.

-- А когда Арасуве пойдет на старые огороды? -- спросила я Хайяму.

-- Очень скоро, -- сказала она. -- Арасуве отправил несколько человек на поиски Милагроса. Правда, до сих пор им не удалось его отыскать.

Я в душе улыбнулась и самодовольно заметила: -- Похоже, что несмотря на обещание Арасуве, я все-таки пойду с Ритими и Этевой.

-- Не пойдешь, -- уверенно заявила Хайяма с коварной усмешкой. -- Мы должны защитить тебя не только от Мокототери. По пути на огороды тебя может похитить шапори и держать в отдаленной хижине как свою жену.

-- Сомневаюсь, -- хихикнув, заметила я. -- Ты мне сама говорила, что меня, такую тощую, не захочет ни один мужчина. -- И я рассказала старухе о том, что приключилось в горах между мной и Этевой.

Прижав к обвисшим грудям скрещенные руки, Хайяма хохотала до тех пор, пока по ее морщинистым щекам не покатились слезы. -- Да, Этева готов взять первую попавшуюся женщину, -- сказала она. -- Но тебя он боится. -- И наполовину высунувшись из гамака, Хайяма прошептала: -- Шапори -- это не обычный мужчина. Он не захочет иметь тебя для собственного удовольствия. Шапори. необходимо иметь в своем теле женское начало. -- Тут она снова откинулась в гамак. -- А ты знаешь, где находится женское начало? --Нет.

Старуха посмотрела на меня, как на полоумную. -- Во влагалище, -- наконец выговорила она, задыхаясь от смеха.

-- По-твоему, Пуривариве мог бы меня похитить? -- насмешливо спросила я. -- А по-моему, он слишком стар, чтобы интересоваться женщинами.

Глаза ее раскрылись в искреннем изумлении. -- Ты что, ничего не видела? Тебе никто не рассказывал, что старый шапори будет покрепче любого мужчины в шабоно? -- спросила она. -- Бывает, по ночам этот старик ходит из хижины в хижину и трахает всех женщин подряд, не зная устали. А на заре, возвращаясь в лес, он свеж и полон сил как ни в чем не бывало. -- Хайяма, правда, заверила, что Пуривариве не стал бы меня похищать, ибо ему уже ничего не нужно. Она, однако, предупредила меня, что есть и другие шаманы, не столь могущественные, как этот старик, которые вполне на это способны.

Закрыв глаза, она громко вздохнула. Я было подумала, что она уснула, но словно почувствовав, что я собираюсь подняться, старуха резко обернулась, положила обе руки мне на плечи и спросила дрогнувшим от волнения голосом: -- Знаешь, почему тебе так нравится у нас? Я недоуменно взглянула на нее и не успела открыть рот, чтобы ответить, как Хайяма продолжила: -- Ты счастлива у нас, потому что у тебя нет никаких обязанностей. Ты живешь как мы. Ты хорошо выучилась говорить по-нашему и знаешь многие наши обычаи. Для нас ты не ребенок и не взрослый, не мужчина и не женщина. Мы ничего от тебя не требуем. Иначе ты бы стала обижаться на нас. -- Глаза Хайямы, удерживавшие мой взгляд, так потемнели, что мне стало не по себе. На ее морщинистом лице они казались громадными и яркими, словно горели каким-то неистощимым внутренним светом. После долгой паузы она добавила с вызовом: -- Если бы тебе довелось стать женщиной шапори, ты была бы очень несчастлива.

В ее словах я почувствовала угрозу. Тем не менее, городя в ответ всякую чепуху в свою защиту, я внезапно поняла, что она права, и мне неудержимо захотелось рассмеяться.

Старуха ласково прижала пальцы к моим губам. -- В дальних уголках леса, где обитают хекуры зверей и растений, живут могущественные шапори, -- сказала Хайяма.

-- Во мраке ночи эти мужчины сходятся с прекрасными женскими духами.

-- Я очень рада, что я не прекрасный дух, -- сказала я.

-- Нет. Ты не красавица. --Я не в состоянии была обидеться на нелестное замечание Хайямы, сказанное под вкрадчивый смех и с чуть насмешливым взглядом. -- Однако для многих из нас ты особа необычная.

С неожиданной нежностью в голосе она принялась объяснять мне, почему Мокототери так хотели забрать меня к себе в шабоно. Их интерес ко мне был вызван не теми традиционными причинами, по которым индейцы ищут дружбы с белыми, -- получением мачете, посуды и одежды, -- но тем, что по мнению Мокототери, я обладаю некоей силой. До них дошли слухи и о том, как я вылечила маленькую Тешому, и о случае с эпеной, и о том, как Ирамамове увидел отражение хекур в моих глазах. Они даже видели, как я стреляла из лука.

Все мои попытки внушить старухе, что никакой особой силой я не обладаю, и один лишь здравый рассудок помог мне вылечить простуженного ребенка, оказались тщетными. Я стала доказывать, что и ее можно считать обладательницей дара исцеления, -- она ведь вправляет кости и готовит какие-то тайные отвары из внутренностей животных, кореньев и листьев для лечения укусов, царапин и порезов. Но все мои доводы пропали впустую. Для нее существовала громадная разница между вправлением кости и заманиванием заблудшей души ребенка обратно в тело.

На это, подчеркивала она, способен только шапори.

-- Но это же Ирамамове вернул ее душу, -- упорствовала я. -- Я только вылечила ее от простуды.

-- Нет, не он, -- настаивала Хайяма. -- Он слышал твои заклинания.

-- Это была молитва, -- слабо возразила я, осознавая, что молитва в сущности ничем не отличается от заклинаний Ирамамове к хекурам.

-- Я знаю, что белые не такие, как мы, -- перебила меня Хайяма, решительно настроенная не допускать моих дальнейших возражений. -- Я говорю о совершенно иных вещах. Даже если бы ты по рождению была Итикотери, ты все равно была бы непохожа на Ритими, Тутеми или на меня. -- Хайяма коснулась моего лица, проведя длинными костлявыми пальцами по лбу и щекам. -- Моя сестра Анхелика никогда не стала бы просить тебя пойти с нею в лес. Милагрос никогда не привел бы тебя к нам, будь ты похожа на тех белых, которых он знает. -- Она задумчиво посмотрела на меня и, словно запоздалая мысль только что пришла ей в голову, добавила: -- Интересно, был бы любой другой белый так же счастлив с нами, как ты? -- Наверняка да, -- тихо сказала я. -- Не так уж много на свете белых, у которых есть шанс сюда попасть.

Хайяма пожала плечами. -- Ты помнишь историю об Имаваами, женщине-шапори? -- спросила она.

-- Это же миф! -- и опасаясь, что старуха попытается провести какую-то параллель между Имаваами и мной, я поспешно добавила: -- Это ведь как история о птичке, которая похитила огонь из пасти аллигатора.

-- Может быть, -- мечтательно заметила Хайяма. -- Я в последнее время много думала над тем, что рассказывали мне отец, дед и прадед о белых людях, которых они видели путешествующими по большим рекам. Должно быть, белые путешествовали по лесам задолго до времен моего прадеда.

Возможно, Имаваами была одной из них. -- Хайяма склонила ко мне серьезное лицо и продолжала шепотом: -- Должно быть, какой-нибудь шапори похитил ее, полагая, что белая женщина -- это прекрасный дух. Но она оказалась могущественнее самого шапори. Она похитила его хекуры и сама стала колдуньей. -- И Хайяма посмотрела на меня с вызовом, словно ожидая возражений.

Рассуждения старухи меня не удивили. Для Итикотери было обычным делом подстраивать свою мифологию к современности либо вводить в нее факты реальной жизни. -- А индейские женщины становятся когда-нибудь шапори? -- спросила я.

-- Да, -- не задумываясь ответила Хайяма. -- Странные существа эти женщины-шапори. Подобно мужчинам, они охотятся с луком и стрелами. Свои тела они украшают точками и пятнами, как у ягуара. Они вдыхают эпену и песнями заманивают хекур к себе в грудь. Женщины-шапори имеют мужей, которые им служат. Но стоит им родить ребенка, как они снова становятся обыкновенными женщинами.

-- Анхелика была такой шапори, правда? -- Я не сразу поняла, что произнесла эту мысль вслух. Она просто явилась мне с очевидностью откровения. Я припомнила, как Анхелика вызволила меня из кошмарного сна в миссии, как меня успокоила ее невразумительная песня.

Она походила не на мелодичные песни женщин Итикотери, а на монотонные заклинания шаманов. Как и они, Анхелика, казалось, имела два голоса: один -- исходящий откуда-то из самых глубин ее существа, и другой -- из гортани. Я вспомнила и те дни, когда шла через лес вместе с Милагросом и Анхеликой, и то, как очаровали меня слова Анхелики о таящихся в сумраке лесных духах, и о том, что с ними всегда надо лишь плясать, не позволяя им пасть на себя тяжким бременем. Передо мной встал живой образ Анхелики, как она плясала в то утро, -- с поднятыми над головой руками, семеня мелкими подпрыгивающими шажками, как пляшут мужчины Итикотери, одурманенные эпеной. До сих пор мне не казалось странным, что Анхелика, в отличие от прочих индейских женщин в миссии, сочла для меня вполне естественным делом приехать в джунгли на охоту.

Из раздумий меня вывели слова Хайямы: -- Моя сестра говорила тебе, что она шапори? -- Глаза Хайямы наполнились глубокой печалью, в уголках блеснули слезы, но они так и не покатились по щекам, а затерялись в сеточке мелких морщин.

-- Никогда не говорила, -- пробормотала я и улеглась в гамак. Свесив ногу, я тоже стала раскачиваться вперед и назад, приноравливая свой ритм к ритму Хайямы, чтобы узлы гамаков поскрипывали в унисон.

-- Моя сестра была шапори, -- сказала Хайяма после долгого молчания. -- Я не знаю, что с ней было после ухода из шабоно. Пока она была с нами, она была почитаемым всеми шапори, но родив Милагроса, она утратила всякую силу. -- Хайяма резко села. -- Его отец был белый.

Я прикрыла глаза, боясь, что они выдадут мое любопытство, и затаила дыхание, чтобы ни малейший звук не прервал воспоминаний старухи. Нечего было и думать о том, чтобы узнать, из каких краев был отец Милагроса.

Независимо от национальности, любой не-индеец именовался нам.

-- Отец Милагроса был белый, -- повторила Хайяма. -- Давным-давно, когда мы жили ближе к большой реке, в нашей деревне поселился один напе. Анхелика надеялась, что сможет заполучить его силу. А вместо этого забеременела.

-- Почему же она не избавилась от ребенка? Морщинистое лицо Хайямы расплылось в широкой улыбке. -- возможно, Анхелика была слишком уверена в себе, -- пробормотала старуха. -- А может, надеялась, что, родив ребенка от белого, она все равно останется шапори.

Рот Хайямы широко раскрылся в хохоте, обнажив желтоватые зубы. -- В Милагросе нет ничего от белого, -- лукаво заметила она. -- Несмотря даже на то, что Анхелика забрала его с собой. Несмотря на все то, чему он научился у белых, Милагрос навсегда останется Итикотери. -- Глаза Хайямы светились твердо и непреклонно, а лицо выдавало смутное затаенное торжество.

Мысль о том, что скоро придется возвращаться в миссию, наполнила меня тревогой. Несколько раз со времени моей болезни я пыталась представить себе возвращение в Каракас и Лос-Анжелес. Каково мне будет встретиться с родней и друзьями? В такие моменты я точно знала, что никогда не уйду отсюда по собственной воле.

-- Когда Милагрос отведет меня в миссию? -- спросила я.

-- Не думаю, чтобы Арасуве стал дожидаться Милагроса. Вождь не может больше откладывать свой уход, -- сказала Хайяма. -- Тебя отведет Ирамамове.

-- Ирамамове! -- воскликнула я, не веря своим ушам. -- А почему не Этева? Хайяма принялась терпеливо объяснять мне, что Ирамамове несколько раз бывал в окрестностях миссии и знает дорогу лучше всякого другого Итикотери. Существовала также вероятность того, что Этеву выследят охотники Мокототери, и тогда его убьют, а меня похитят. -- С другой стороны, -- заверила меня Хайяма, -- Ирамамове может сделаться в лесу невидимым.

-- Но я-то не могу! -- возразила я.

-- Тебя будут оберегать хекуры Ирамамове, -- убежденно заявила Хайяма. Затем старуха тяжело поднялась, немного постояла, уперевшись руками в бедра, взяла меня за руку и неторопливо повела к себе в хижину. -- Ирамамове уже охранял тебя прежде, -- напомнила она, усаживаясь в свой гамак.

-- Да, -- согласилась я. -- Но я не могу отправиться в миссию без Милагроса. Мне нужны сардины и сухари.

-- От этого добра тебя только стошнит, -- пренебрежительно сказала она и пообещала, что по дороге мне голодать не придется, поскольку стрелы Ирамамове добудут уйму дичи. К тому же она даст мне с собой полную корзину бананов.

-- У меня не хватит сил тащить такой тяжелый груз, -- возразила я, зная, что Ирамамове не понесет ничего, кроме лука и стрел.

Хайяма какое-то время разглядывала меня с мягкой улыбкой, потом растянулась в гамаке, зевнула во весь рот и вскоре заснула.

Я вышла на поляну. Ватага ребятишек -- в основном девочек -- играла со щенком. Каждая пыталась заставить щенка сосать из своих плоских сосков.

За исключением немногих стариков, лежащих в своих гамаках, да нескольких женщин у очагов, в хижинах никого не было. Переходя от жилища к жилищу, я думала, знают ли они, что мне приходит пора уходить. Какой-то старик угостил меня своей табачной жвачкой. Я с улыбкой отказалась. "Как можно отказываться от такого угощения?" -- казалось, говорили его глаза, пока он запихивал жвачку на свое место между нижней губой и десной.

Ближе к вечеру я зашла в хижину Ирамамове. Его старшая жена, только что вернувшись с реки, подвешивала к стропилам наполненные водой калабаши. Мы подружились с той поры, как ее сын Шорове был посвящен в шапори, и много предвечерних часов провели в разговорах о нем. Время от времени Шорове возвращался в шабоно лечить людей от простуды, лихорадки и поноса. Он пел заклинания к хекурам с не меньшим рвением и силой, чем более опытные шаманы. Однако, по мнению Пуривариве, пройдет еще немало времени, прежде чем Шорове сможет направлять своих духов чинить вред в селении врага. Только тогда он будет считаться вполне оперившимся колдуном.

Жена Ирамамове налила в небольшой калабаш немного воды и добавила меду. Я не сводила жадных глаз с вязкой массы, начиненной пчелами на разных стадиях развития. Тщательно размешав все пальцем, она подала мне сосуд, и причмокивая при каждом глотке, я выпила все до дна и вылизала донышко. -- До чего же вкусно! воскликнула я. -- Наверняка это мед пчел амоши. Это была нежалящая разновидность, которая очень ценилась за темный душистый мед.

Согласно улыбнувшись, жена Ирамамове дала мне знак сесть рядом с ней в гамак и стала искать у меня на спине укусы москитов и блох. Обнаружив два свежих укуса, она высосала из них яд. Свет, проникавший в хижину, потускнел. Казалось, бесконечно много времени прошло после утреннего разговора с Хайямой. И я сонно закрыла глаза.

Мне приснилось, что я с детьми на реке. Тысячи бабочек слетали с деревьев, кружа в воздухе, словно осенние листья. Они садились на наши волосы, лица, тела, покрывая нас зыбким золотым светом сумерек. Я горестно смотрела на прощальные взмахи их крылышек, словно чьих-то нежных ручек. -- Не надо грустить, -- говорили дети. А я заглядывала в каждое лицо и целовала смех на их губах.

Глава 24